Этот гул – и есть FLAS. Виктор Вахштайн о первом эмигрантском университете в Черногории

Социолог Виктор Вахштайн утверждает, что с университетами по всему миру "что-то случилось". Академическая среда, в которой создавался язык описания мира, все больше напоминает казарму или площадку для политических проповедей.

В Израиле Вахштайн – звезда. В этом можно убедиться, если пройтись с ним по улицам Тель-Авива или Хайфы, не говоря уже о Бат-Яме. Его узнают, подходят, благодарят, высказывают свое мнение о последнем эфире в YouTube. Но не все знают, что параллельно Вахштайн делает другую работу – на берегу Адриатического моря, в Черногории, он воссоздает научную школу, когда-то основанную в Москве его учителем – британским профессором, участником Войны за Независимость Израиля Теодором Шаниным, а затем разрушенную в 2020-е.

Об университетах и образовании с Виктором Вахштайном поговорил Виталий Новоселов.

Виктор, я прочитал твой пост о приеме студентов на факультет Liberal Arts and Sciences в Черногории, и мне самому захотелось поучиться.

Приезжай!

Спасибо! Но еще больше мне захотелось, чтобы как можно больше людей узнали об этом университете. И я хочу попросить тебя рассказать о нем поподробнее. Я правильно понимаю, вам с коллегами удалось перезапустить Московскую высшую школу социальных и экономических наук, то есть – Шанинку?

Давай мысленно вернемся на пять лет назад. В России тогда существовала группа маленьких негосударственных и некоммерческих университетов с тридцатилетней историей. Каждый из них был аффилирован с какими-то западными вузами – британскими, американскими, скандинавскими. У каждого был свой узнаваемый профиль. Это Российская экономическая школа, Смольный колледж, Европейский университет в Санкт-Петербурге и Шанинка (она же Московская высшая школа социальных и экономических наук). Их история началась еще в 90-х, они возникли на волне демократизации, либерализации и интернационализации – всего того, что уже в конце нулевых стало называться "угрозой национальной безопасности".

На протяжении 2010-х годов российские силовики пытались эти университеты по-тихому задушить. Ну сам посмотри. Студенты получают два диплома – российский и западный. Часть курсов читается на английском. Многие выпускники сразу же уезжают строить академическую карьеру за рубежом. (А значит – "утечка мозгов"). Профессора – известные ученые, проводят немалую часть времени за границей, читая там лекции и делая исследования. (А значит – "находятся под иностранным влиянием"). Они к тому же и в России занимают заметные позиции, к ним прислушиваются люди во власти. (А значит – "оказывают влияние на лиц, принимающих решения"). Сами университеты преподают по западным стандартам и упорно отказываются менять свои программы обучения, подстраиваясь под генеральную линию государственной пропаганды.

По-тихому задушить не получилось – аккредитацию отбирали и возвращали, программы пытались закрыть, но они открывались снова. Поэтому в начале 2020-х силовики перешли в наступление: обыски, прослушка, аресты администраторов и профессуры, запреты преподавания, объявления иностранными агентами, давление на студентов. Немалая часть преподавателей уехала. За ними поехали аспиранты, выпускники и иногда студенты. Через год на берегу Адриатического моря в Черногории возник Факультет свободных искусств и наук, созданный бывшими профессорами Шанинки, Смольного, Европейского, Вышки и других ведущих российских вузов. Теми, кто не были готовы "играть по новым правилам".

Сейчас у нас есть европейская аккредитация и лицензия, мы делаем третий набор. В следующем году я выпущу первую группу социологов, которые учились по "шанинской" программе вне России.

Что вообще такое "факультет Liberal Arts & Science"? Там готовят либералов или свободных художников?

Нет, там готовят социологов, лингвистов, журналистов, исследователей медиа и много кого еще. Модель "Liberal Arts and Sciences" относится не к содержанию обучения (мы, например, хотим расширить список программ, включив туда больше негуманитарных дисциплин). А к форме. То есть к свободе выбора курсов.

На первом году обучения студенты еще не выбирают специализации. Они слушают то, что им интересно – социальную теорию, анализ данных, компьютерную лингвистику, журналистику – как шведский стол: все, что помещается в тарелку. Из обязательного только языки и академическое письмо. В конце года им надо выбрать две специализации. Основную (мейджор) и вспомогательную (майнор). Например, у меня есть студенты, которые специализируются по социологии и медиа исследованиям, социологии и истории искусства, социологии и лингвистике.

Какие-то мейджоры больше ориентируют людей на продолжение академической карьеры. (Это, например, моя программа. В конце второго года обучения студенты вместо курсовой пишут научную статью и отправляют ее в профильные журналы). Какие-то больше нацелены на профессиональный рынок.

Есть любопытное исследование Томаса Чеха. Он в 1999 году еще обнаружил, что выпускники Liberal Arts в два раза чаще выбирают карьеру ученых, чем выпускники традиционных образовательных программ. Показательна здесь и траектория самого Томаса Чеха. В колледже свободных наук он изучал "Одиссею" Гомера, "Божественную комедию" Данте, историю конституционализма и химию. Знание античной и средневековой литературы не помешало ему получить Нобелевскую премию по химии через 19 лет после окончания бакалавриата.

То есть для молодого человека, который еще не выбрал, чем он хочет заниматься в жизни, это идеальная возможность получить фундаментальную базу и попробовать всерьез углубиться в какую-то область знаний?

Все так. Ну, скажем, я свое первое образование получил в 90-е на психфаке. Мы с тобой ровесники и я подозреваю, что у тебя была похожая ситуация.

Ты делаешь выбор один раз – когда выбираешь факультет. Дальше тебе вручают пятилетний пакет курсов: физиология высшей нервной деятельности, психодиагностика, социальная психология и вплоть до физкультуры. Ты понимаешь, что половина ингредиентов в этом супе, мягко говоря, лишняя, а второй половины не хватает. Но тебе отвечают: ешь, что дают.

В модели "Liberal Arts" ты выстраиваешь свою траекторию сам. И это требует огромной дисциплины. Ведь тебе эти курсы никто не навязывал, ты их сам выбрал.

Теперь прибавь к этому работу в группах по 5-6 человек, отчетность в виде научных статей, постоянные тренинги, участие в международных исследовательских проектах (потому что студенты учатся писать заявки на гранты с первого курса), выездные интенсивы (по 10 часов в день на протяжении недели трижды в год)… Это сложно. Но когда ты сам выбираешь, что тебе интересно, ты и относишься к этому иначе.

То же самое касается и преподавателей. Потому что свобода студента – лишь одна из трех. Вторая степень свободы – преподавательская. Все курсы авторские. Вот переехал из Йеля во FLAS профессор Титаев, специалист по исследованиям правоприменения и анализу данных. Он читает авторский курс, параллельно втягивая студентов в свои проекты. Я как руководитель программы не могу прийти к нему и сказать – "вот эту тему убери, а вот эту читай". Он практикующий исследователь. (Как, впрочем, и все мы.) Его преподавание – продолжение его научной работы. И не администратору решать, о чем профессору говорить в аудитории со студентами. А третья свобода – это уже свобода руководителя программы. Он отбирает профессоров и курсы. Создает наборы и палитры, из которых каждый студент уже будет выбирать – что слушать, а что нет. Как руководителю программы "Социальная теория и социологические исследования" мне нельзя навязать ни курс, ни преподавателя.

Теодор Шанин всегда говорил, что без этих трех степеней свободы вуз не может считаться университетом. Во многих странах это кажется само собой разумеющимся. В России это сначала воспринималось как блажь, а потом как угроза.

Взрослые у вас учатся?

У нас все взрослые. Включая первокурсников. Но если ты про людей нашего с тобой возраста и старше, то учатся, конечно. Правда, чаще на выездных школах. Выглядит это так.

Несколько раз в год разные программы объявляют свои интенсивы. Скажем, мы в феврале делали школу по социологии времени, в начале сентября сделаем по социологии эмоций. Снимаем виллу на берегу. Приезжают люди всех возрастов из разных стран. Плюс студенты. Весь день – лекции, тренинги, аналитические чтения (это такая "шанинская" форма коллективной работы с текстами на основе бейт-мидраша). Вечером – лекции приглашенных профессоров из смежных дисциплин. Потом – игры в данетки, свободное общение, ночные заплывы, по желанию. Но после интенсива студенты пишут по этому курсу исследовательскую работу. Любой участник тоже может попробовать. Если успешно, этот курс ему зачитывается и за него начисляются кредиты. В какой-то момент человек может переехать в Черногорию на год, добрать недостающие курсы, поставить себе базу и в режиме интенсива завершить уже начатое на выездных школах образование.

Я очень люблю Черногорию, это удивительно красивая и добрая страна. Там восхитительное море, Боко-Которская бухта – одно из самых красивых мест, где мне довелось побывать. Горы, обладающие каким-то терапевтическим эффектом. Но Черногория никогда не была знаменита своими университетами. А ведь насыщенная научная, интеллектуальная среда – важная составляющая образования. Почему именно там, а не в Британии или не у нас, в Израиле?

Представь это как дорожную карту или дерево решений. Первая развилка – строить свою индивидуальную академическую карьеру или пытаться воссоздать свою научную школу? Ни у кого из нас особых проблем с продолжением научной карьеры не было. Да, тебя отбрасывает на несколько шагов назад, но это не страшно. Страшно, что все созданное твоими учителями за тридцать лет и все, чему ты посвятил половину своей жизни, будет уничтожено за один день. И тогда ты решаешь, что твои публикации, книги и первые ученики, уже ставшие профессорами в Европе, никуда не денутся, а вот пересборка твоей школы – это миссия и ты готов тратить на нее остаток своей жизни.

Другая развилка – встроиться с небольшой группой единомышленников в существующий университет (как Франкфуртская школа или Стамбульская группа) или пытаться с нуля в чистом поле создавать свой? Второй вариант – дико рискованный. Но зато он даст тебе возможность пересобрать ту академическую культуру и среду, которую ты считаешь ценной.

И вот тут появляется третья развилка – где? В Израиле ты не сможешь с нуля без мощной политической и финансовой поддержки открыть новый университет. В том числе и из-за насыщенности среды. (А еще из-за бюрократии, но это отдельная история.) В Великобритании… При всем своем англофильстве, двадцатилетним связям с Манчестерским университетом и любви к британскому образованию, я бы сам сегодня в Англии ничего создавать не хотел.

Черногория, на мой взгляд, правильный стратегический выбор. (Могу перечислить семь причин, включая финансовые, визовые, географические, политические, но боюсь утомить читателя.)

Следующий шаг – насыщение среды. Тебе нужно, чтобы туда приезжали люди из Йеля, Корнелла, Берлина, Тель-Авива, Амстердама и Оксфорда читать лекции твоим студентам. Тебе нужны совместные образовательные программы, грантовые конкурсы и исследовательские проекты. Договоры о партнерстве с ведущими научными и образовательными центрами. Ты поседеешь в процессе. Но есть и хорошая новость: если создана среда, она в какой-то момент начнет сама притягивать к себе людей.

В своем посте о факультете в Черногории ты написал: "В высшем образовании по всему миру "что-то случилось"". А что с ним случилось?

Я тебе отвечу не как руководитель программы и не как исследователь университетских сообществ. А как я это вижу – очень субъективно – последние двадцать пять лет. Университет, который создал Теодор Шанин, он выстроил по британским "чертежам". Одногодичная магистратура с интенсивным погружением. Эгалитарная среда (нет иерархий типа преподаватель / студент, профессор / администратор). Как бывший боец "Пальмаха", Теодор создал чуть больше академический "Пальмах", чем Манчестерский университет – в котором сам он много лет был деканом факультета социологии.

Представь, ты спускаешься после лекций в бар и обнаруживаешь там за одним столиком группу однокурсников, которые обсуждают пассажи из Канта. Семинар давно закончился, но им "не хватило". За другим – профессора, который помогает нескольким студентам разобраться с результатами факторного анализа. Они собрали базу данных по всем научным цитированиям в какой-то области, и он с ними обсуждает – как тут посчитать то, что их интересует. За третьим столиком несколько аспирантов и магистрантов обложились распечатками статьи одного из них. Ему скоро отправлять ее в журнал, и они коллективно ее вычитывают, проверяют аргументы на прочность. У барной стойки полумертвый декан (после четырех утренних планерок и двух своих лекций) с коллегой-профессором и тремя студентами обсуждают, кого из "внешних звезд" те хотят позвать на выездную школу и хватит ли бюджета. Люди переходят от столика к столику. Ты слышишь приглушенный гул: "Но это же не априорная форма чувственности… Зачем вам здесь биноминальная регрессия?... Мне кажется, исследовательский вопрос надо переформулировать… А ты читал последний роман Барнса? … Я вам притащил книжку, которую вы искали…".

Вот для меня этот гул – это и есть университет. И я слышал его в разных странах. В Манчестерском университете было кафе "Мьюз", где за угловым столиком регулярно собиралось три поколения теоретиков – Уэс Шеррок, Род Уотсон и Крис Грайфенхаген – чтобы обсудить с несколькими драйвовыми студентами очередной пассаж из Витгенштейна. Потом... В Москве, где госпаранойя нарастала, страх разливался в воздухе, люди просыпались в холодном поту от фантомного стука в дверь, гул стал тише, но не исчез. Примерно до 2022-го. А во многих других достойных вузах планеты он либо пропал, либо сменился лозунгами, кричалками, политическими проповедями. Проповеди не оставляют места для содержательного разговора.

Так что я не знаю – поехали бы к нам в Черногорию учиться люди из Штатов и Европы, если бы университеты не начали массово мутировать во что-то иное. Где-то – в казармы, где-то – в партийные школы.

Ну с Москвой все понятно. Но ты не преувеличиваешь степень партийности западных университетов? Разве неангажированность и автономия не в ДНК университетов?

Была в ДНК. Начиная с Ронкальского сейма Фридриха Барбароссы (который и дал старт современной университетской системе) вплоть до ХХ века. И эта ДНК куда сильнее, чем все временные отступления от Идеи Университета. Но факт остается фактом. Превращение вуза в казарму, бизнес-корпорацию или филиал политической партии – это институциональная мутация. Которую ты, кстати, можешь даже не заметить, если учишься, скажем, в магистратуре Коламбии на нормальной естественнонаучной специальности. Да, где-то там бегают антропологи, социологи, социальные работники, политологи и литературоведы с палестинскими флагами и кричат, что убийства и изнасилования 7 октября – это "акт очистительного насилия". Но это же "там". Точно так же, учась в Высшей школе экономики в 2010-х, ты мог какое-то время не замечать увольнений профессоров, отмены "сомнительных" курсов, периодических "бесед" с людьми из органов. Мутации происходят медленно и незаметно. Они могут идти "сверху" от силовиков, могут идти "снизу" от активистов. Но итог один – университет перестает быть университетом.

Посмотри данные проекта FIRE – мониторинг американской академии. 54% студентов боятся высказываться. 48% боятся осуждения своих взглядов со стороны других студентов. Старшекурсники говорят, что стали включать самоцензуру гораздо чаще, чем в начале обучения.

Теперь возьми данные Всемирного исследования счастья за прошлый год. Впервые за всю историю наблюдений самой несчастной, отчужденной, одинокой и лишенной социальных связей стала демографическая когорта молодых людей студенческого возраста. Они обошли пенсионеров.

Хорошо, если настоящий университет – это не казарма и не партия, а "фабрика по производству языков описания и объяснения мира", то чем отличается язык, которому учат во FLAS?

Давай я попробую прояснить эту фразу из своего старого текста. Университет состоит из двух типов подразделений: научных и образовательных. В идеале они автономны друг от друга, но связаны. Профессора факультетов параллельно руководят лабораториями и исследовательскими центрами. Берут туда своих студентов стажерами. Студенты на лекциях осваивают теоретические языки, в проектах – учатся с ними работать для объяснения конкретных изучаемых феноменов.

Языки описания мира, о которых я говорю, это прежде всего научные теории. Теория игр, теория эволюции, теория фреймов. Но у каждой научной теории есть донаучное ядро. Так называемое "аксиоматическое основание". И вот эти аксиомы сначала формулируются в университетском разговоре, а потом уходят в народ, становятся частью политической идеологии, экономической политики или здравого смысла нормального обывателя.

Тот смысл, который, например, сегодня вкладывается в слово "нация" – это смысл, вложенный в него университетскими профессорами позапрошлого века. "Постколониальная борьба" – то же, но позднее. Для некоторых абсолютно естественно представлять себе людей как законченных эгоистов, стремящихся к максимальной личной выгоде. Но если бы не университеты Глазго и Эдинбурга XVIII века, ты бы сегодня не думал о "разумном эгоизме" как о фундаменте социального порядка.

Именно поэтому я говорю, что в университетах производятся и воспроизводятся картины мира. Иногда целенаправленно. Иногда – как побочный продукт научной и преподавательской работы. Если университет из пространства конкуренции теорий становится местом трансляции идеологий (иногда им же созданных), он перестает быть университетом и становится высшей партийной школой.

Поэтому, отвечая на твой вопрос, FLAS не учит никакой идеологии и не транслирует студентам никакого единого и всепобеждающего учения. Наша задача: показать, как разные языки – и теоретические, и идеологические – устроены. Чем отличаются друг от друга. Как препарируют и объясняют этот мир. На какие аксиомы опираются. Какие метафоры используют. Одним словом, как они работают.