Неделя в кино: "Золотой глобус" как проверка на гуманизм и "Да" Надава Лапида как нелюбовь
Главным кинособытием уходящей недели была, конечно, церемония награждения премии "Золотой глобус", которая уже много лет является предвестником "Оскара" – как бы помечает те фильмы, которые заслуживают самой важной золотой статуэтки наградного сезона. В этот раз награды раздали довольно предсказуемо – фильм "Битва за битвой" Пола Томаса Андерсона стала триумфатором премии и, видимо, на "Оскаре" мы тоже часто будем слышать именно о нем. Итоги самой премии, впрочем, не так интересны, как то, что церемония в этот раз стала однозначным и не оставляющим сомнений индикатором состояния умов и сердец голливудской элиты. Проходила она 12 января – в самый разгар кровавой драмы в Иране, когда власть аятолл выпустила на улицы городов своих убийц, и те расстреливали безоружных протестующих, по некоторым свидетельствам, сотнями, а по некоторым – тысячами. Ролики с телами в черных мешках заполнили интернет, несмотря на то, что в стране доступ к нему ограничен, на среду были назначены казни арестованных. Отчаянная битва иранского народа за свободу от диктатуры, впрочем, никак не тронула сердца голливудских звезд, которые с такой страстью на церемониях последних двух лет рассуждали на красной дорожке и на сцене о преступлениях Израиля в Газе, обвиняли, клеймили, красовались в значках с красными ладонями (которые в Израиле ассоциируются с линчем в Рамалле, а в Голливуде просто раздали и ни с чем не ассоциируются), подписывали петиции (и продолжают). Казалось бы, сердобольное сердце Голливуда, так живо отзывающееся на страдания палестинцев и взывающее к гуманности, просто не могло не отреагировать на трагедию иранцев. Однако ни со сцены, ни на красной дорожке не было произнесено ни слова поддержки, ни одного требования остановить кровавую расправу аятолл над собственным народом, ни одной петиции до сих пор не подписано, ни одного благотворительного концерта не объявлено. Тот факт, что хорошо организованный и, вероятно, оплаченный антиизраильский пафос голливудских звезд под соусом защиты детей Газы не имел никакого отношения к настоящему гуманизму и истинному переживанию, и до нынешней церемонии "Золотого глобуса" вызывал мало сомнений. Но это гробовое молчание в ответ на мужественную битву целого народа за превозносимую американцами демократию стало просто еще одним доказательством и без того очевидного: и на детей Газы, и на детей Сомали, и на детей Украины, которых в двадцатиградусные морозы Россия оставила без света и тепла и поливает ракетами и дронами, в Голливуде просто наплевать. Молчание это признак абсолютно чудовищного морального релятивизма – взывающие к президенту США Дональду Трампу иранцы, умоляющие его о помощи, не заслужили симпатий в Голливуде. Слишком сильно там ненавидят Трампа и слишком сложным получается этот пасьянс, в котором столкнулись истинная, кровавая битва за свободу и модная антиколониальная повестка, в которую не укладываются призывы иранцев о вмешательстве США и, тем более, Израиля.
Еще одним симптомом игнорирования реальности творческим сообществом стало тотальное отсутствие фильма израильского режиссера Надава Лапида "Да" в каких-либо значимых наградных списках, несмотря на то, что эту картину по праву можно назвать самым ярким и вызывающим кинособытием года. Это началось еще с Канн, где картину Лапида не взяли в конкурс, а смущенно отправили в параллельную программу и показывали в самые последние дни фестиваля, когда основная публика уже разъезжается. И дело в данном случае, думаю, не в происхождении режиссера – Надава Лапида совершенно невозможно обвинить в поддержке израильских властей. Просто "Да" оказался гораздо больше, чем может вместить и переварить не только высмеиваемое им израильское общество, но и западное творческое сообщество, предпочитающее аккуратно и предсказуемо устроенные драмы радикализму Лапида.
Главного героя "Да" зовут Йуд. Это не имя вовсе, буква алфавита, самая, казалось бы, маленькая и незаметная, но одна из самых значимых – она способна изменить значение всего слова, она может быть чем угодно, с нее начинается будущая форма глаголов в иврите и главные слова: бог, Иерусалим, Израиль. Йуд это начало начал, исходная точка, из которой весь сюжет может двинуться в любом направлении. Именно мучительный выбор главного героя становится центральной темой фильма Лапида. Неслучайно он назван "Да", неслучайно Йуд рассуждает в фильме о том, что есть два самых важных слова в мире – "да" и нет". Неслучайно и имя его годовалого сына, ради которого Йуд вынужден делать выбор: Ноа, то есть Ной в русской традиции. Тот самый единственный выживший во Всемирном потопе, когда Бог решает наказать человечество за его грехи. Тот самый, с которого должно начаться возрождение, восстановление человечества и духовности.
Содомом и Гоморрой ощущается в фильме Лапида израильское общество. Сценарий "Да" был написан до войны и не о войне. Его идея для искусства и для самого режиссера не нова: противостояние художника государственному и денежному диктату, милитаризму как идеологии и гедонизму как механизму защиты от соучастия в драме войны. Кажется, Лапид предугадал все новости последних дней – от создания государственной кинопремии министерством культуры, к участию в которой кинематографистов буквально силой принудили, до отзыва бюджетов на премии в области искусства из-за несогласия творческого сообщества с государственной политикой. Йуд (блистательная роль Ариэля Бронза) – пианист, который с детства мечтал о музыкальной карьере. Но исполнение классических сонат денег не приносит, и потому вместе с женой танцовщицей Ясмин (Эфрат Дор) он зарабатывает на вечеринках, развлекая элиту и ублажая ее дикие сексуальные фантазии. "Ты клоун, Йуд", – бросает ему Ясмин. "Я пианист", – раздраженно отмахивается он от нее после ночи, которую они оба провели в постели богатой пожилой клиентки. Невозможно не вспомнить здесь другую картину с тем же тропом – "Юморист" Михаила Идова, в котором советский сатирик Борис Аркадьев мечется между своими литературными амбициями и отведенной ему властью ролью загнанного в цензурные рамки шута, развлекающего генералов КГБ в бане. Лапид (не знаю, осознанно или интуитивно) следует и традиции русского писателя Владимира Сорокина, в книгах которого извращенный секс – постоянная метафора доминирования власти. Еще одна аллюзия из русской традиции – змием-искусителем для Йуда становится "русский" олигарх, одержимый патриотическими идеями. Играет его Алексей Серебряков – тот самый, главной ролью которого стал одиночка Коля, бросающий вызов левиафану российской власти в одноименном фильме Андрея Звягинцева. Герой Серебрякова предлагает Йуду написать музыку к новому гимну Израиля на собственные стихи, в которых милитаристско-мессианский запал части израильского общества доведен до абсурда – от восхваления бомбардировок Газы и превращения ее в пепел до возрождения там израильских поселений. Эта деталь, как и многие другие, появляется в сценарии уже после 7 октября, когда страшная реальность разразившейся войны вынуждает Лапида переосмыслить придуманную им историю. Так не новый троп "Мефистофель, искушающий Фауста" становится попыткой режиссера показать ПТСР израильского общества после катастрофы черной субботы. Сделать выбор в пользу претящего его совести гимна помогает Йуду монолог бывшей жены Леи, которая скороговоркой, захлебываясь, почти повторяя давящий ритм звучащего на вечеринках технобита, рассказывает ему подробности резни в киббуцах и на Нове, словно дает ему индульгенцию на сделку с "Мефистофелем".
"Да" – радикальный вызов зрителю и киносообществу. Новаторский, оглушительный, не укладывающийся ни в какие жанровые рамки киноэксперимент. Камера то безумно вращается в героиновом трипе, то утыкается в затылок главному герою, как дуло автомата, то замирает в статике, фиксируя почти порнографические сцены, то мечется и пляшет до головокружения вместе с Йудом и Ясмин, то навязчиво вглядывается издалека в панораму Газы, над которой поднимается черный дым, то загоняет героев в угол, в тесное, клаустрофобное пространство крупного плана, красный цвет, которым вдруг заливает все, что видит Йуд. Оглушительный танцевальный бит и отдаленный звук взрывов и автоматных очередей, кричащая на одной ноте Ясмин, шепот их с Йудом, чтобы не разбудить малыша, попытка послушать умиротворящую тишину утра и тошнотворный вой проносящихся по улице мотоциклов. Лапид обрушивает на все органы чувств зрителя лавину раздражителей, которые не позволяют отвернуться или забыть этот фильм, как забываются 90 процентов картин после просмотра. Немудрено, что отборщики и жюри западных наград не справились с потрясением и вызовом – слишком неконвенциональным, разрушающим безопасное пространство зрителя получился фильм Лапида. Но если оставить за скобками художественное, которое Лапиду безусловно удалось, фильм "Да" содержательно мало чем отличается от предыдущих картин режиссера. "Синонимы" и "Колено Ахед" вместе с "Да" можно было бы объединить в трилогию на одну общую тему с повторяющимися из фильма в фильм сентенциями. И даже вынужденная попытка осмысления трагедии 7 октября и ее последствий для израильского общества подводит Лапида: раздвигает рамки сюжета, но не взгляда. Искусственно внедрив в уже написанный сценарий разразившуюся драму, Лапид талантливо вспарывает художественные рамки, но не справляется с доминирующей в его творчестве погруженностью в самого себя, в собственное переживание своих отношений с родиной (а заодно с матерью, сексуальностью, идентичностью, миром людей). И оттого война последних двух лет в его фильме словно списана со статей западных изданий, в которых бомбят и страдают в Газе, а 7 октября – повод для мести. Трагедия заложников, протесты за их освобождение, бесконечные сирены по всей стране и сотни погибших, раскол в израильском обществе и противостояние государственной политике – все это остается за скобками отплясывающих на вечеринках героев фильма и за пределами оптики режиссера.
Прокат "Да" в Израиле начался позже, чем во всем мире. На вопросы, когда картину покажут, режиссер отвечал неопределенно. То тут, то там происходили закрытые показы. 1 января фильм все-таки вышел на экраны, и его появление пугающе совпало с обострением карательных методов управления культурой министерства Мики Зоара. "Да" в этом контексте не просто кульминация трилогии и не художественная аллегория, а тревожное, мучительное зеркало, пусть в этом зеркале режиссер показывает слишком много себя.